Цеховик. Книга 1. Отрицание (СИ) - Ромов Дмитрий - Страница 48

Да что с ней произошло? Я обнимаю её, как тогда, на посту.

– Танюша, ну не плачь, не плачь. Всё обойдётся. Тише-тише. Что случилось?

– Меня с работы вы-ы-ы-гнали, – тянет она. – И из общаги то-о-о-же.

– Бедная. Ну что ж с тобой делать-то? Ну пойдём ко мне, расскажешь всё, да спать завалишься. Утро вечера мудренее.

– Мне стыдно перед мамой твоей.

– Да что ты, разве она не человек? Не бойся, пошли. Смотри, это Радж, или Раджа. Помнишь, фильм «Любимый Раджа»? Вот это он, переродился в соответствии с индийскими верованиями.

Раджа стоит вытянув шею и прижав уши. Пытается понять, что это за чудо такое сопливое со мной обнимается.

– Ну что, идём? Ну всё, пошли, а то ты замёрзла уже вся.

Мы заходим в подъезд.

– Подожди, – говорит Таня. – Надо придумать, что маме твоей сказать, а то мне стыдно признаться.

– Ну давай, мне признайся и тогда что-нибудь придумаем. Это из-за врача твоего?

Она кивает.

– Он же тебе симпатизировал вроде?

– Да, – кивает она и опять начинает горько плакать.

– Тань, ну хорош реветь уже. Жалко себя, понимаю, но давай, соберись.

Словно в подтверждение моих слов, Радж тихонько гавкает. Уфф. Он стоит выше на лестнице и с недоумением и нетерпением смотрит на нас. Алё, как бы говорит он, там ужин вообще-то ждёт.

– Он мне намёки делал разные, ну… в общем, что я ему не безразлична. Стихи читал, про книги говорил. Я думала, он мня любит…

Она всхлипывает и прижимает кулачок к носу. Трогательно, конечно, но, всё-таки, продолжай.

– Но ничего не делал, всё болтал только. Мне Люська, соседка по общаге, говорит, надо мол его спровоцировать. Подтолкнуть как-то.

– Спровоцировала?

– Да-а-а-а, – опять ревёт она. – Мы дежурили вчера в ночь. Ну, я говорю, мол зайдите в рентген-кабинет. Он зашёл. А я халат расстёгиваю, а там ничего…

– Ох, Танька, дурная ты. А он-то что?

– А он как разорался, что мол это такое и как только в голову могло прийти, на дежурстве, безответственность и всё в таком духе. Обозвал по-всякому. Утром – докладную. Меня к завотделением. Пиши, говорит, по собственному и скажи спасибо, что не по статье. Он так-то мужик хороший. Ну и из общаги сразу выпнули. А мне куда? К родителям возвращаться? А что я там у нас делать буду? На стройку пойду?

– Ладно, не реви. На стройке тоже медсёстры нужны.

– Я же в мед поступать хотела…

– Пошли уже. Скажем, что уснула на дежурстве, а тебя из-за этого попёрли. Вот и всё. Про докторишку своего не говори ничего. Но я тебе так скажу, не мужик он. Голубой, сто процентов. Увидеть такое и выгнать девчонку с работы? Дебил и гомосек.

Она хлопает глазами, пытаясь понять, что это я только что сказал, неужели то самое? Я беру её под руку и тащу домой.

Мы заходим в комнату, когда родители сидят у телевизора. Гоголевская немая сцена значительно уступает по масштабу и глубине реакции мамы. Она встаёт с дивана и огромными глазами смотрит на девицу явно не школьного возраста и с чемоданом в руке. Переводит взгляд с неё на меня и обратно. С неё на меня и обратно.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Нет, мама, она не будет у нас жить и она не носит под сердцем моё дитя. Надеюсь.

– Мам, это Татьяна, медсестра из больницы. Ты её помнишь?

Мама чуть хмурится. Да, она её припоминает, но что эта Татьяна делает здесь всё ещё не ясно. Может она уколы пришла ставить?

– Здравствуйте, – кротко произносит бездомная медсестра.

Мама только кивает, а вот папа отвечает:

– Здравствуйте.

– Таня попала в тяжёлое положение… – говорю я. – Ой, в ситуацию то есть.

При слове «положение» мама чуть вздрагивает.

– В общем, её выгнали с работы. Внезапно и совершенно несправедливо. Она всего-то на десять минут задремала. Они же сами её в ночь несколько раз подряд поставили безо всякого отдыха, вот и не выдержал человек. А там больному плохо стало, ну и… короче, врач разозлился и устроил бурю в стакане. А завотделением заставил её заявление написать. А там и из общежития сразу велели съехать. Время вечернее, податься ей некуда, вот я и предложил Тане у нас сегодня переночевать. А завтра что-нибудь решится.

Мама всплёскивает руками:

– Конечно, мы всегда рады помочь… Только где спать… Я даже сообразить не могу.

– Да ничего, – отвечаю я. – Я на полу посплю спокойно. Одну-то ночь. Вообще не проблема.

– Так, ладно… – говорит мама рассеянно и чуть прикусывает губу. – Сейчас что-нибудь придумаем… Да-да, придумаем… Вы идите пока поужинайте. Я там твою свинину приготовила. Папину еду только не трогайте, она отдельно.

Я веду Таню на кухню.

– Голодная?

Она несколько раз кивает.

– Спасибо тебе, – шепчет она с благодарностью.

– Танюша, – великодушно отвечаю я, – о чём ты говоришь! Мы же не чужие с тобой. Не переживай, всё наладится.

На сковородке лежат румяные отбивные, в кастрюле пюре, на столе солёные огурцы. Ужин получается шикарным. Пока моя гостья моет посуду, отрабатывая мою доброту, я иду в комнату. Мне нужно позвонить.

Родители сидят и напряжённо шушукаются.

– Вы меня извините, – говорю я им. – Ну как было не помочь человеку? Она же за мной ходила столько дней.

Мама смотрит на меня рассеянно, явно думая о чём-то своём. Ну ладно, думай. Я тем временем звоню Большаку и рассказываю, что случилось.

– У вас случайно нет возможности ей помочь, Юрий Платонович?

Он обещает попытаться, но только завтра утром.

– Ох, Егорка, смотри, подведут тебя девки под монастырь, – говорит он. – Мы в ответе за тех, кого приручили. Не забывай, пожалуйста.

– В общем так, – сообщает мне мама. – Мы посовещались и решили, что папа уступит на одну ночь диван твоей гостье. Но только на одну! А я сегодня, так и быть, потеснюсь, чтобы он с краю поспал. Но больше так не делай! Да ещё и без предупреждения.

Вот это да! Ну спасибо тебе, Таня. Ты ещё и родаков моих помиришь. Хорошая девочка. Поживи у нас недельку.

Перед сном я дозваниваюсь до Кахи и договариваюсь о встрече. Он кажется заинтересованным и даже расстроенным, что сегодня не удалось состыковаться.

Когда мы ложимся спать, и я вижу босую огнегривую Таньку в ночнушке, разжигающей воображение, мне приходит коварная мысль пригласить её в ванную, когда все уснут, но я гоню её прочь и мысленно колю дрова, как Челентано.

Утром я оставляю спящую без задних ног гостью с папой, а сам ухожу в школу.

– Удивительно, что с таким крепким сном она так долго продержалась на работе, – говорит мама, чтобы скрыть смущение от того, что в кои-то веки снова делила ложе со своим супругом.

А у подъезда ждёт Рыбкина явно не в самом лучшем настроении.

– Ты опять вчера…

– Наталья! – обрываю я её. – Не начинай!

– Ну а что мне делать, если ты опять с Бондаренкой заигрывал! Ты скажи уже, что хочешь с ней ходить и я от тебя отстану.

– Ходить?! Куда мне с ней ходить? Вряд ли она будет приезжать сюда от вокзала, чтобы ходить со мной до школы.

– Ты прекрасно меня понял, – не поддаётся она на шутливый тон. – Значит, ты в МГУ собираешься? Спасибо тебе за доверие, за то что со мной первой поделился планами.

Так, надо с этим всем что-то делать, иначе она мне весь мозг выклюет.

– Наташ, ты хорошо держишься, если представить, что за бури у тебя в груди бушуют.

– Вот про грудь мою не надо больше думать, – горько усмехается она.

Я останавливаюсь. Она тоже останавливается и недоумённо смотрит на меня.

– Значит так, Рыбкина. Давай договоримся, что не будем друг другу мозги выносить. Никогда. Про Юлию Бондаренко я ничего не желаю больше слышать. Я ей про МГУ наврал, чтобы отделаться. Только не вздумай это обсуждать со своими малолетними сплетницами. Поняла?

– Тебе-то что за дело до неё, если я и поговорю с кем-нибудь?

– Не желаю, чтобы обо мне все кумушки твои судачили ясно? И успокойся уже, нет у меня с ней ничего.