Цеховик. Книга 1. Отрицание (СИ) - Ромов Дмитрий - Страница 33

Он смущается, но совсем не возражает против такого дела. Вскоре Трыня начинает собираться и я выхожу вместе с ним.

– Пойду с Раджем погуляю, – говорю я маме.

Я спускаю пса с поводка и пока он носится по снегу, беседую с Андреем:

– Ну что, как там у вас обстановка? Про Джангу слыхал?

– Слыхал, конечно, – кивает он. – Сказали, ты его чуть не убил.

– Да ну, врут. Это он чуть не убил батю моего.

– Ага, про это тоже слыхал.

– Слушай, – останавливаюсь я и поворачиваюсь к нему. – Ты мне объясни, почему вы тогда хотели напасть? Помнишь, когда в кино ходили? Как-то тупо это было, будто впопыхах. Что за хня такая?

– Ну так и было в натуре, – соглашается он, – впопыхах. Там, короче, Каха, сказал Джанге, что ты его, ну… как сказать, короче, ты сказал, что Джанга петух конченый. Ну и у него от этого крыша поехала. Я пошёл типа за тобой следить, ну, когда в кино ходили, а он встретился с Кахой. Каха уезжал за город в санаторий вроде. Он сказал Джанге, что лучше всё решить в его отсутствие, чтобы ему не палиться, потому как на него мусора могут подумать.

– Вот же чмо.

– Ну и, мы тогда из кино вышли, а он поджидал уже у дома, и ещё там один с ним был. Короче, мы в сторонку отошли, а он говорит, щас его валить надо. Я говорю, ты дурак, Джанга, какое валить, Каха отметелить велел. А он мне по башке дал. Я ему, ты чё, мол, ничего же не готово, а ему вообще похер. Сейчас и точка. Я так-то мог бы тебя предупредить, а теперь не получалось. Ну я с ним побазарил ещё малёха, чтобы время затянуть. Пока мы там вокруг дома ещё оббежали, я думал ты уже в хате пирожки ешь, а ты стоишь, мля. Ну и вот.

– Да он, похоже, соображает не очень.

– Я тебе говорю, у него крыша в натуре поехала. Там третий наш говорит, мол Джанга, ты чё так напрягся, может он типа правду про тебя сказанул, ну, подколол его, а тот прямо ему чуть глотку не перегрыз.

– А я ничего такого не говорил, вообще-то, – пожимаю я плечами. – Чисто подстава.

– Я так и подумал. Ну он на следующий день снова пошёл тебя пасти по ходу. Как волк небось бродил здесь, поджидал. Я думаю, Каха спецом ему такое втёр. Может, он знает про него чего, и вот натравил на тебя, короче. Ну а там ты уж и сам знаешь. Я хотел предупредить, что он рядом, но в натуре у нас на праздники, как гестапо было. А ещё узнали, что Джанга в самоход ломанулся, ну и вообще там директриса лютовала.

Мы ещё немного говорим об этих событиях, а потом он прощается.

– Спасибо за шмутки, – кивает он.

– Лишь бы подошли, – отвечаю я. – На вот тебе баблишка мальца.

– Чего?

– Деньжат, говорю.

Я протягиваю ему зелёненькую трёшку. Он сначала отказывается, но я настаиваю.

– Радж! – подзываю я пса. – Пошли. Не замёрз ещё? Андрюха, ты от Кахи, по возможности, подальше держись, понял?

– Ладно, – кивает он. – Он, кстати, по тебе отменил задание.

– А когда?

– Сегодня.

Вот же сука.

Нет, надо срочно батю домой забирать, чтобы ей не до меня было.

– Мам, да схожу я, тут идти-то десять минут. Единственное, там ждать, наверное, долго придётся, так что ты ложись спать спокойно.

– Спать? Будто не знаешь, что пока тебя не дождусь, я спать не лягу. Мне на работу ни свет ни заря, а я буду сейчас шизаться, ждать тебя. Тут днём нельзя пройти спокойно, а ночью-то вообще ужас!

– Мам, да никто больше на меня не нападёт, ты чего. У нас практически самый безопасный город в мире, сразу после Амстердама.

Но убедить её не удаётся, и я ухожу с тяжёлым сердцем. Вот ведь, здоровый мужик, дед, практически, а ведёшь себя, как пацан, честное слово… Ну а что, мне в десять часов спать ложиться?

Придя в больницу, я иду не в санпропускник, а прямиком в отделение к Тане. Не то, чтобы прямиком, но я уже знаю, как к ней пробираться, чтобы не попасться на глаза сторожу.

Увидев меня, она тревожно озирается, хватает за руку и тащит в рентген-кабинет.

– Егор! – строго говорит она. – Нам нужно серьёзно поговорить!

– Больше это не может продолжаться! – восклицает Таня, театрально прижимая ладонь ко лбу. – Ты ещё ребёнок, а я взрослая женщина.

– Ну уж и ребёнок? – поднимаю я бровь. – Вроде бы ты…

– Никаких вроде бы! – перебивает она. – Это стало заходить слишком далеко! У наших отношений не может быть будущего. Поэтому мы должны немедленно и решительно всё прекратить.

– Тань, ты меня бросаешь что ли? Я два дня только о тебе и думал!

– Вот! – упирает она кулачки в бока. Этого я и боюсь. Я тебя предупреждала, а ты не слушаешь и влюбляешься!

– Можно подумать ты не думала обо мне, – говорю я и пытаюсь привлечь к себе.

Но она уворачивается. Кажется, настроена действительно решительно…

– Думала или не думала, не важно! Мы должны принять правильное решение. И я его уже приняла.

– Таня! Да что с тобой? Всё же хорошо было. Я от тебя ничего не требую. Что?

– Ты меня не слушаешь! – злится она. – Я только что тебе объяснила, «что». Кроме того, сегодня я, в любом случае не могу.

– У тебя месячные что ли?

– У женщины, – вспыхивает она, – такое не спрашивают.

– Блин, Танька, убила ты меня своими мыслями дурацкими. Вот зачем ты думать начала вообще? Твоё – это любовь и красота. Ну, иди хоть обниму тебя.

– Ты не понял…

– Да понял я, понял, иди как брат обниму.

Она опасливо приближается и я её обнимаю.

– Эх, Танька ты Танька. Горе луковое. Кто он хоть такой-то?

– Нет, никакого его, – начинает вырываться она.

Но я её не выпускаю, прижимая к себе.

– Да ладно, мне-то не ври уже. Я же тебя насквозь вижу. Смотри, если он тебе надоест, сразу мне звони. А если вдруг обидит, тоже мне звони, я ему мозги вставлю на место.

– Ты… ты не обиделся? – спрашивает она тихонько.

– Мужчины не обижаются, а расстраиваются, – отвечаю я. – Так кто он такой?

– Новый врач у нас в отделении.

– Дежурит сегодня?

– Да, – выдыхает она и высвобождается из моих объятий.

– Ладно, Татьяна, я тебя извиняю, но знай, моё сердце навеки разбито, впрочем, ты в любой момент можешь ко мне вернуться. Запиши мой телефон.

Она смотрит на меня, не понимая, говорю я серьёзно или шучу.

– Прощай, Таня, – продолжаю я. – Наш роман был недолгим, но ярким. Он полыхнул оранжевым огнём твоей шевелюры.

Видя, что я не устраиваю драму и не впадаю в истерику она успокаивается и, чтобы искупить передо мной вину, ведёт меня в палату к отцу, договариваясь с дежурной сестрой.

Отец смотрит удивлённо и обрадованно.

– Привет, пап, – говорю я и сажусь на стул рядом с кроватью. – Ты как тут? Посещать тебя запрещено, вот пришлось просачиваться, как лазутчику.

Он улыбается.

– Жить буду. Врач говорит, не беда, даже не почувствую, что селезёнки нет. А мама как? Она переволновалась?

– Конечно. Хотела пойти со мной, но я не взял. Она бы засыпалась при переходе границы.

Он смеётся.

– Меня через недельку уже выпишут, ну и посещения скоро разрешат. Но это я не к тому, чтобы…

– Мама обязательно придёт. И я тоже. И я хотел сказать… спасибо тебе. Если бы ты его не заметил и не…

– Перестань, – перебивает он. – Незачем об этом говорить. Поверь.

Я сижу у него минут двадцать, но потом заглядывает медсестра и просит меня удалиться. Мы прощаемся и я иду домой.

Да, обломала меня Танька, но зато не придётся мучить маму ночными ожиданимями. Когда я возвращаюсь домой, часы показывают только начало двенадцатого. Она облегчённо вздыхает, и я подробно передаю ей наш разговор с отцом.

– Я, конечно, без твоего согласия ничего такого ему не говорил, но думаю, нужно его забрать домой. В казарму ему в таком состоянии точно нельзя.

Она ничего не отвечает, и я ложусь в постель. Раджа падает на полу у дивана и, тяжело вздохнув, опускает голову. Надо с ним завтра погулять подольше, думаю я и, опустив руку глажу по голове.