Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 218

лиц, выносящих суждения, он может, подобно объективному принципу, требовать всеобщего одобрения, если только при этом быть уверенным, что подведение под принцип совершенно правильно.

Эта неопределенная норма общего чувства действительно нами

предполагается, что доказывается нашим притязанием на право выносить

суждения вкуса. Существует ли в самом деле подобное общее чувство в

качестве конститутивного принципа возможности опыта, или еще более

высокий принцип разума делает его для нас лишь регулятивным принципом, чтобы создать в нас общее чувство для высших целей; следует ли считать вкус

исконной и естественной способностью или лишь идеей некой искусственной

способности, которую нам еще предстоит приобрести, так что суждение вкуса

и его ожидание всеобщего согласия на самом деле есть лишь требование

разума создать такое единодушие чувства, и долженствование, то есть

объективная необходимость совпадения чувства каждого с каждым особым

чувством другого означает лишь возможность прийти к такому согласию, а

суждение вкуса служит лишь примером применения этого принципа. Все это

мы здесь еще не хотим и не можем исследовать; теперь нам надлежит лишь

разложить способность вкуса на его элементы, чтобы затем соединить их в

идее общего чувства.

Пояснение прекрасного, выведенное из четвертого момента

Прекрасно

то, что без понятия признается предметом

необходимого

благорасположения.

ОБЩЕЕ ПРИМЕЧАНИЕ К.ПЕРВОМУ РАЗДЕЛУ АНАЛИТИКИ

Подводя итог произведенному выше анализу, мы обнаруживаем, что все

сводится к понятию вкуса – к тому, что вкус есть способность судить о

предмете в его отношении со

свободной закономерность/о

воображения. Поскольку в суждении вкуса воображение должно

рассматриваться в его свободе, оно берется не как репродуктивное, подчиненное законам ассоциации, а как продуктивное и самодеятельное

(как источник произвольных форм возможных созерцаний); и, хотя при

схватывании данного предмета чувств оно связано с определенной формой

объекта и, следовательно, не пребывает в свободной игре (как в полете

фантазии), все-таки вполне можно понять, что предмет может дать ему

именно такую форму, которая содержит соединение многообразного, какое

воображение, будь оно свободно предоставлено самому себе, создало бы в

согласии с

закономерностью рассудка

вообще. Однако то, что

воображение свободно

и вместе с тем все-таки само

закономерно,

то есть обладает автономией, есть противоречие. Ибо закон дает только

рассудок. Если же воображение вынуждается действовать по

определенному закону, то его продукт по своей форме, то, каким он

должен быть, определяется понятиями; но тогда благорасположение

вызовет, как показано выше, не прекрасное, а доброе (совершенство, правда, только формальное), и суждение не будет суждением вкуса.

Следовательно, закономерность без закона и субъективное согласование

воображения и рассудка без объективного согласования, при котором

представление соотносилось бы с определенным понятием предмета, совместимы только со свободной закономерностью рассудка (которая

называется также целесообразностью без цели) и со своеобразием

суждения вкуса.

Критики вкуса приводят обычно в качестве самых простых и бесспорных

примеров красоты геометрически правильные фигуры, такие, как круг, квадрат, куб и т. д.;

между тем они именно потому и называются правильными, что их можно

представить себе только как простое изображение определенного понятия, предписывающего этой фигуре правило (в соответствии с которым она только

и возможна). Следовательно, одно из двух должно быть ошибочным: либо

суждение критиков, приписывающее мыслимым предметам красоту, либо

наше суждение, согласно которому для красоты необходима целесообразность

без понятия,

Вряд ли человеку нужен вкус, чтобы почувствовать большее

благорасположение к кругу, чем к небрежному наброску, к равнобедренному и

равноугольному четырехугольнику – большее, чем к косоугольному, неравнобедренному, как бы скрюченному; для этого достаточен обычный

рассудок и совсем не нужен вкус. Там, где очевидно намерение судить, например, о величине площади или сделать понятным в делении отношение

частей друг к другу и к целому, необходимы правильные, причем наиболее

простые фигуры; и благорасположение возникает здесь не непосредственно от

вида фигуры, а при мысли о возможности использовать ее для осуществления

различных намерений. Комната, стены которой образуют косые углы, сад

такого же типа, вообще всякое нарушение симметрии, будь то в животных

(если они, например, одноглазы), в зданиях или клумбах, нам не нравится

потому, что это нецелесообразно, не только практически для определенного

использования этих вещей, но и для суждений о них, исходя из самых

различных намерений;

подобное не происходит в суждении вкуса, которое, если оно чисто, непосредственно связывает предмет благорасположения или его

отсутствия с

созерцанием

предмета, не руководствуясь возможностью использовать его или какой-

либо целью.

Правильность, которая ведет к понятию предмета, правда, необходимое

условие (conditio sine qua поп) для того, чтобы охватить предмет единым

представлением и определить многообразие в его форме. Это определение есть

цель познания; и по отношению к нему оно также всегда связано с

благорасположением (которое сопутствует каждому, даже проблематичному

намерению). Но тогда это просто одобрение решения, вытекающего из задачи, а не свободная, неопределенно своеобразная занятость душевных сил тем, что

мы называем прекрасным, где рассудок служит воображению, а не

воображение рассудку.

В вещи, возможной только как следствие намерения, в здании, даже в

животном правильность, которая состоит в симметрии, должна выражать

единство созерцания, сопутствующего понятию цели, и входит в познание. Там

же, где должна выступать лишь свободная игра способностей представления

(но с условием, что при этом не будет нанесен ущерб рассудку), – в парках, в

украшении комнат, в разного рода сделанной со вкусом утвар^ и т. п., правильности, которая представляется принуждением, по возможности

избегают; поэтому в английских парках, в мебели стиля барокко вкус доводит

свободу воображения едва ли не до гротеска, но в этот отказ от всякого

принуждения правил полагают возможность того, что вкус достигнет в игре

воображения своего высшего совершенства.

Все жестко правильное (приближающееся к математической правильности) содержит нечто противное вкусу: оно неспособно длительно занимать нас и, если оно явно не связано по своему намерению с познанием или определенной

практической целью, вскоре наводит скуку. Напротив, то, чем воображение

может играть непреднамеренно и целесообразно, всегда остается для нас

новым и не надоедает. Марсден в своем описании Суматры замечает, что

свободная красота природы повсюду окружает там зрителя и поэтому вскоре

перестает привлекать его; между тем насаждения перца, где параллельно

расположенные жерди, по которым вьются эти растения, образуют аллеи, вызывали его восхищение, когда он обнаруживал их в лесу. Из этого он делает

вывод, что дикая, неправильная по своему виду красота нравится для

разнообразия лишь тому, кто нагляделся на правильную красоту. Однако

стоило ему пробыть среди этих насаждений перца день, чтобы понять: когда

рассудок посредством правильности настраивается на порядок, в котором он

всегда нуждается, предмет перестает его занимать и вскоре начинает тяготить

воображение;

напротив, природа, расточительная там в своем многообразии до пышности, не