Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 180

обладание [истиной]?

Все устроенное самой природой пригодно для какой-нибудь цели. Даже яды

служат для того, чтобы преодолевать другие яды, зарождающиеся в самих соках

нашего тела, и потому должны находиться в полной коллекции лекарственных

средств (в аптеке). Возражения против уверенности и самомнения нашего чисто

спекулятивного разума даны самой природой этого разума и, следовательно, должны иметь полезное назначение и цель, которой не следует пренебрегать.

Почему некоторые предметы, хотя и связанные с нашими высшими интересами, поставлены провидением столь высоко, что нам дозволено только находить их в

неясном восприятии, вызывающем в нас самих сомнения, отчего исследующий

взор не столько удовлетворяется, сколько раздражается? Полезно ли отваживаться

на дерзкие определения, – при такой перспективе это по меньшей мере

сомнительно, быть может, даже вредно. Но всегда и без всякого сомнения полезно

предоставить пытливому и испытующему разуму полную свободу, дабы он

беспрепятственно мог обеспечивать свои интересы, чему способствует и то, что он

ограничивает свои познания, и то, что он расширяет их, между тем как интересы

его всякий раз страдают, когда вмешивается чужая рука, чтобы свернуть его с

естественного для него пути к навязанным ему целям.

Поэтому предоставьте вашему противнику говорить только разумное и

побивайте его только оружием разума. Что же касается добра (практического

интереса), не беспокойтесь о нем, так как в чисто спекулятивном споре оно

вовсе не замешано. Тогда спор обнаружит лишь некоторую антиномию разума, которая, коренясь в его природе, необходимо должна быть выслушана и

исследована. Спор развивает антиномию, рассматривая ее предмет с двух

сторон и исправляя ее суждение тем, что ограничивает это суждение. Спорным

оказывается здесь не

предмет,

а

тон.

Действительно, на вашу долю остается еще достаточно, чтобы говорить

языком твердой

веры,

оправдываемым перед самым строгим разумом, хотя вам и приходится

покинуть язык

знания.

Если бы спросить хладнокровного, как бы созданного для уравновешенных

суждений Давида Юма: что побудило вас подорвать старательно

подобранными сомнениями столь утешительное и полезное для человека

убеждение в том, что у его разума достаточно проницательности для

обоснования и определенного понимания высшей сущности? – то он ответил

бы: ничего, кроме намерения продвинуть разум в его самопознании и кроме

некоторого недовольства насилием, производимым над разумом, когда им

хвастаются и вместе с тем мешают ему искренне признать свои слабости, открывающиеся ему при проверке самого себя. Но задайте вопрос Пристли, преданному одним только принципам

эмпирического

применения разума и питающему отвращение ко всякой трансцендентальной

спекуляции, что его побудило подрывать свободу и бессмертие нашей души

(надежда на загробную жизнь есть у него лишь ожидание чуда воскресения), эти основы всякой религии, и он, сам будучи благочестивым и ревностным

проповедником религии, сошлется лишь на интерес разума, которому мы

наносим ущерб, если хотим изъять некоторые предметы из сферы законов

материальной природы, единственной, которую мы можем точно познать и

определить. Было бы, по-видимому, несправедливо поносить этого мыслителя, умевшего соединить свое парадоксальное утверждение с целями религии, и

оскорблять благонамеренного человека за то, что он не может

ориентироваться, как только покидает область естествознания. Но такое же

благосклонное отношение должно выпасть также и на долю не менее

благомыслящего и по всему нравственному характеру безупречного Юма, который не может отказаться от своих отвлеченных спекуляций, так как он

совершенно правильно полагает, что предмет их находится вне пределов

естествознания, в сфере чистых идей.

Что же нужно сделать здесь, в особенности в виду опасности, которая, как кажется, грозит общему благу? Нет более естественного и более справедливого решения, чем то, какое вам предстоит сделать по этому вопросу. Предоставьте этим людям

делать свое дело; если они обнаружат талант, если они произведут глубокие и

новые исследования, одним словом, если только они будут говорить разумное, то

разум от этого всегда выиграет. Если же вы хватаетесь за другие средства, кроме

средств непринужденного разума, если вы кричите о государственной измене, если

вы созываете, как будто для тушения пожара, простых людей, ничего не

понимающих в столь тонких вопросах, – то вы ставите себя в смешное положение.

Действительно, речь идет здесь не о том, что полезно или вредно общему благу, а

только о том, как далеко может пойти разум в своей отвлекающейся от всякого

интереса спекуляции, и о том, можно ли на нее сколько-нибудь рассчитывать или

лучше совсем отказаться от нее в пользу практического. Таким образом, вместо

того чтобы размахивать мечом, лучше спокойно присматривайтесь из безопасного

убежища критики к этому спору, который для борющихся утомителен, а вас

развлекает и при несомненно бескровном исходе должен быть полезным для ваших

взглядов. Было бы ведь нелепо ожидать от разума разъяснений и в то же время

заведомо предписывать ему, на какую сторону он непременно должен стать. К

тому же разум уже самопроизвольно до такой степени укрощается и удерживается

в границах самим же разумом, что вам нет нужды призывать стражу, чтобы

противопоставить общественную силу той стороне, перевес которой кажется вам

опасным. В этой диалектике не бывает побед, которые давали бы вам повод

беспокоиться.

Разум даже нуждается в таком споре, и было бы желательно, чтобы этот спор велся

своевременно и публично, пользуясь неограниченной свободой. Тем раньше в

таком случае развилась бы зрелая критика, при появлении которой все эти

столкновения сами собой должны исчезнуть, так как спорящие поймут свое

ослепление и предрассудки, разъединявшие их.

В человеческой природе есть некоторая порочность, которая в конце концов, как и все исходящее из природы, должна содержать в себе задатки к добрым

целям; я говорю о склонности [человека] скрывать свои настоящие чувства и

выставлять напоказ другие, считающиеся благородными и похвальными. Без

сомнения, благодаря этой склонности скрывать свою природу и придавать себе

лучший вид люди не только

цивилизовались,

но и постепенно в известной степени

морализировались,

так как, не будучи в состоянии сорвать маску благопристойности, честности и

благонравия, всякий находил для себя школу для совершенствования в

мнимых примерах добра, которые он видел среди окружающих. Однако эта

склонность показывать себя лучше, чем на самом деле, и высказывать

убеждения, которых в действительности нет, служит только

предварительно

для того, чтобы вывести человека из грубости и заставить его сначала по

крайней мере усвоить

манеры

добра, известного ему, а затем, когда правильные основоположения уже

развились и вошли в образ мышления, эта лживость должна быть постепенно

искоренена, потому что иначе она развращает душу и не дает добрым чувствам

подняться из-под сорной травы красивой внешности.

Мне жаль, что ту же самую порочность, притворство и лицемерие я наблюдаю

даже в проявлениях спекулятивного способа мышления, хотя здесь люди

встречают гораздо меньше препятствий высказывать искренне и откровенно, как и подобает, свои взгляды и не имеют никаких выгод поступать иначе. В

самом деле, что же может быть вреднее для познания, как сообщать друг другу

даже мысли извращенно, скрывать испытываемые нами сомнения в

собственных наших утверждениях или придавать видимость очевидности