Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 150

схем чувственности

неопределенны;

точно так же само по себе

неопределенно

и достигаемое

разумом единство

в отношении условий, при которых рассудок должен связывать в

систему свои· понятия, а также в отношении степени, до которой

он должен устанавливать эту связь. Однако хотя для полного

систематического единства всех рассудочных понятий нельзя

найти никакой схемы в

созерцании,

тем не менее может и должен быть дан некий

аналог

такой схеме, и им служит идея

максимума

подразделения и объединения рассудочных знаний в один

принцип. Действительно, наибольшее и абсолютно завершенное

можно мыслить как определенное, потому что [при этом]

устраняются все ограничивающие условия, дающие

неопределенное многообразие. Следовательно, идея разума

представляет собой аналог схеме чувственности, но с той

разницей, что применение рассудочных понятий к схеме разума

есть (в отличие от применения категорий к их чувственным

схемам) не знание о самом предмете, а только правило или

принцип систематического единства всего применения рассудка.

Далее, так как всякое основоположение, а priori устанавливающее

для рассудка полное единство его применения, приложимо, хотя

только косвенно, также к предметам опыта, то основоположения

чистого разума имеют объективную реальность также и в

отношении этих предметов, однако не для того, чтобы что-то

определять

в них, а только для того, чтобы указать, каким путем

эмпирическое и определенное применение рассудка в опыте

может быть полностью согласовано само собой благодаря тому, что оно

в как можно большей степени

приводится в связь с принципом полного единства и выводится из

него.

Все субъективные основоположения, взятые не из природы

объекта, а из интереса разума в отношении некоторого

возможного совершенства познания этого объекта, я называю

максимами

разума. Так, бывают максимы спекулятивного разума, которые

основываются исключительно на спекулятивном интересе разума, хотя и могут казаться объективными принципами.

Если чисто регулятивные основоположения рассматриваются как

конститутивные, то в качестве объективных принципов они могут

противоречить друг другу; если же они рассматриваются только

как

максимы,

то между ними нет никакого настоящего противоречия, а есть

лишь различие интересов разума, вызывающее расхождение в

способах мышления. На самом же деле у разума есть только один-

единый интерес, и спор между его максимами есть лишь различие

и взаимное ограничение методов удовлетворения этого интереса.

Так, на

одного

умствующего философа имеет большее влияние интерес

многообразия

(согласно принципу спецификации), а на

другого

– интерес

единства

(согласно принципу агрегации). Каждый из них воображает, будто

черпает свое суждение из знания объекта, а на самом деле

основывает его на большей или меньшей приверженности к

одному из этих двух основоположений, которые опираются не на

объективные основания, а только на интерес разума, и потому

правильнее называть их максимами, а не принципами. Когда

наблюдаешь спор между проницательными людьми из-за

характеристики людей, животных, растений или даже минералов, причем одни допускают, например, существование особых

народных характеров, обусловленных происхождением, или

резкие наследственные различия между семействами, расами и

т. п., а другие, наоборот, настаивают, что природа дала в этом

отношении совершенно одинаковые задатки и все различия

зависят только от внешних случайностей, – то, стоит только

принять во внимание природу объекта, и тотчас же станет

понятно, что для обеих сторон она слишком глубоко скрыта, чтобы они могли говорить на основании проникновения в нее.

Каждый из спорящих принимает к сердцу только одну из сторон

двойственного интереса разума, стало быть, отличающиеся друг

от друга максимы многообразия природы или максимы единства

природы, которые, конечно, совместимы, но если их принимают за

объективные знания, то они не только дают повод к спорам, но и

создают препятствия, надолго задерживающие истину, пока не

будет найдено средство объединить противоположные интересы и

таким образом удовлетворить разум.

Так же обстоит дело, когда утверждают или оспаривают столь

известный, пущенный в ход Лейбницем и удачно подновленный

Бонне

[109]

закон

непрерывной лестницы

тварей, который есть не что иное, как следование

основоположению о сродстве, опирающемуся на интерес разума; в самом деле, наблюдение природы и проникновение в ее

устройство не могут дать повод к установлению этого закона как

объективного утверждения. Ступени такой лестницы тварей, как

они могут быть даны опытом, слишком далеко отстоят друг от

друга, и наши так называемые мелкие различия обычно в самой

природе суть столь глубокие пропасти, что на такие наблюдения

нельзя рассчитывать как на цели природы (в особенности ввиду

того, что при огромном многообразии вещей всегда легко найти

некоторые сходства и степени приближения). Наоборот, метод, каким следует искать по такому принципу порядок в природе, и

максима, согласно которой такой порядок рассматривается как

имеющий свою основу в природе вообще, хотя и неясно, где и в

какой мере, составляют, конечно, правильный и превосходный

регулятивный принцип разума; но, как регулятивный принцип, он

заходит столь далеко, что опыт или наблюдение не может с ним

сравняться, однако он ничего не определяет, а только указывает

опыту путь к систематическому единству.

О конечной цели естественной диалектики человеческого

разума

Идеи чистого разума сами по себе никогда не могут быть

диалектическими, только злоупотребление ими приводит к тому, что

они вызывают иллюзии, вводящие в заблуждение; в самом деле, эти

идеи заданы нам природой нашего разума, и это высшее судилище

всех прав и притязаний нашей спекуляции само никак не может быть

источником первоначальных заблуждений и фикций. Следовательно, надо предполагать, что идеи имеют полезное и целесообразное

назначение в естественном складе нашего разума. Между тем толпа

умников по обыкновению кричит о нелепостях и противоречиях, порицая правительство (Regierung), глубину планов которого она не

способна понять и благодетельному влиянию которого она обязана

самим своим существованием и даже культурой, дающей ей

возможность порицать и осуждать это правительство.

Нельзя пользоваться с уверенностью априорным понятием, не

осуществляя трансцендентальной дедукции его. Идеи чистого разума

не допускают, правда, такой дедукции, как категории; но если они

должны иметь некоторую, хотя бы неопределенную, объективную

значимость, а не быть только пустыми порождениями мысли (entia rationis ratiocinantis), то должна быть возможна их дедукция при

условии, что она далеко отклоняется от той дедукции, которую можно

допустить в отношении категорий. Этой задачей завершается

критическая работа чистого разума, и к решению ее мы приступим

теперь.

Далеко не одно и то же, дано ли что-нибудь моему разуму как

предмет абсолютно,

или оно дано только как

предмет в идее.

В первом случае мои понятия имеют целью определить предмет, а

во втором мы имеем дело в действительности только со схемой, для которой не дан прямо никакой предмет, даже не

гипотетически, и которая служит только для того, чтобы

представлять нам другие предметы в их систематическом единстве

посредством отношения к этой идее, стало быть, косвенным