Высота одиночества (СИ) - Минаева Татьяна - Страница 79

— Ну конечно, не знали, Алла Львовна, — едко усмехнулась Рината, не веря ни единому ее слову, ни единому звуку, слетавшему с завравшихся губ. — Как Вы могли знать!

— Ринат, — Алла протянула руку и хотела дотронуться до её кисти, но Рина вскочила и, едва не потеряв равновесие, схватилась за спинку стоявшего рядом стула.

— Я не желаю слушать Ваши оправдания, Алла Львовна! Все, что Вы скажете, все — ложь! — Она жестко, с леденящей циничностью улыбнулась и, помедлив, проговорила: — Почему ты не сделала аборт, мама!

Рину перекосило, едва она произнесла это слово. Такое важное слово, которое она так хотела когда-то произнести, а Алла — услышать. Но теперь оно было исковеркано, опорочено, разломлено, а все благодаря одному человеку, не погнушавшемуся ничем на пути к своей цели. Алла вскочила и, открыв дверь, гневно, едва сдерживая слезы ярости, рявкнула застывшему в коридоре Владимиру:

— Скажи ей! Скажи ей, что я ничего не знала! Скажи, что это все ты! Ты, сукин сын! — Словно разъяренная рысь, она бросилась к Бердникову и грубо толкнула в грудь, а после вцепилась в ткань его рубашки и зашипела ему в лицо: — Верни мне её! Верни мне моего ребенка, Бердников! — из глаз её покатились слезы. — Верни мне её…

— Алла… — Он приобнял её за плечи. Что он мог сказать? Что он последний трус и не сумел заставить Ринату выслушать его? Что эта маленькая соплячка оказалась гораздо тверже, чем он мог представить? Что только теперь до него дошло, — не в его власти переубедить Ринату, если она что-то решила?..

Рина появилась в дверях и, прислонившись к косяку, спокойно наблюдала за разыгравшейся сценой.

— Отвезите меня в детский дом, — потребовала она, с равнодушной ненавистью глядя на обоих. Ожесточенные черты ее еще детского лица казались странными, словно детство с непомерной быстротой отступало в небытие, а что-то взрослое, пришедшее слишком рано, стремительно занимало его место.

— И не мечтай! — бросил ей Владимир. Алла скинула его руки и повернулась к дочери. Вытерев слезы ладонями, она посмотрела на нее и произнесла:

— Ты не вернешься в детский дом. Если не хочешь жить со мной, вернешься в школу. В конце концов, тренировки никто не отменял.

— А Вы еще не знаете? — сухо ухмыльнулась Рината. — Он не сказал Вам? Не будет больше никаких тренировок. Ни тренировок, ни выступлений, ни фигурного катания вообще! Я больше не собираюсь быть вашей марионеткой!

— Что ты такое говоришь? — Алла не могла поверить, что эти слова ей говорит Рината. Девочка, которая готова была ночевать на льду, девочка, для которой фигурное катание было второй сущностью. — Я не позволю тебе бросить! — Алла приблизилась к Рине и посмотрела на её загипсованную ногу: — Ты не марионетка и никогда не была ею. Ты — личность. Ты спортсменка.

— Хватит, Алла Львовна. Хватит ваших лживых речей! Хватит! Я устала! Как только мне снимут гипс, Вы, — она посмотрела на Бердникова, — вернете меня обратно. На этом все для нас и закончится. Больше никогда я вас видеть не желаю! Ни вас, ни, — она перевела взгляд и в упор посмотрела на Аллу. — Ни… — её голос дрогнул, в груди защемило. Она любила её, она любила его. Всем своим одиноким сердцем, всей своей детской душой. Она позволила им пробраться внутрь себя, завладеть собой, позволила себе открыться для них. — Ни Вас, Алла Львовна. Я никогда больше не вернусь в спорт. Вы забываете обо мне, словно меня никогда не было. — Хлопок ее ладоней прозвучал с последним словом: — Все.

— Я не позволю тебе уйти из спорта, Рината! — уверенно повторила Богославская. — И я не уйду из твоей жизни, не сейчас, когда я обрела тебя…

— Тогда я уйду из вашей, — спокойно и сдержанно, с прежней холодностью сказала Рината. — И я не шучу.

По коже Аллы пробежал холодок. Что-то в глазах Рины, в затягивающей темноте ее зрачков предвещало беду, но Владимир, не понимая этого, осведомился тоном, так похожим на отцовский:

— И как же ты это сделаешь?

— Например, вскрою себе вены. Вдоль, — верхняя губа ее приподнялась, и улыбка, которую она хотела изобразить, стала похожа на оскал. — Клянусь, я сделаю это.

Больше всего Аллу пугал голос и тон, которым Рина говорила это. Говорила так, будто уже успела обдумать и взвесить. И она вдруг поняла, что ее дочь и правда может воплотить угрозу в действительность. Может быть, не с той циничной расчетливостью, но под влиянием порыва, импульса. Хотелось кричать, требовать от Бердникова чего-то. Чтобы он сделал хоть что-то, урезонил свою дочь, дочь, которая была так похожа на него. Но меньше всего сейчас он напоминал человека, способного действовать, способного нести ответственность за чью-то жизнь, даже за свою собственную. Она чувствовала, как тают секунды, а вместе с ними просачивается сквозь пальцы последняя возможность хоть что-то исправить. Они — двое взрослых и девочка, уже начавшая превращаться в женщину, стояли и молчали, и к тому моменту, когда торопливая прозрачная стрелка на висевших над диваном в комнате часах совершила полный оборот, все было потеряно.

Москва, декабрь 2013 года

Игорь сонно потянулся и открыл глаза. Рядом, уютно устроившись на его груди, спала Рината. Он легонько провел рукой по её оголенному плечу и улыбнулся, когда она, что-то недовольно пробурчав, потерлась об него щекой.

— Вставай, соня, — тихонько проговорил он.

— М-м-м, сколько времени? — не желая выползать из его теплых объятий, хрипловатым ото сна голосом поинтересовалась Рина.

— Семь.

— Можно еще поспать… Чуть-чуть… — она открыла один глаз и, задрав голову, хитро посмотрела на Игоря.

— Ты ли это? — засмеялся он. — Сегодня у нас соревнования, а ты не бегаешь по квартире с воплями, что мы опоздаем на утреннюю тренировку! Что-то случилось?

— Нет. — Рината перевалилась на свою подушку и блаженно улыбнулась ему. — Просто я абсолютно спокойна. Мы с тобой готовы показать все, что умеем.

Игорь щелкнул Рину по носу, и та смешно поморщилась. Действительно, они многого достигли за прошедшее с момента перехода к Богославской время, и сегодня, на пятом этапе Кубка России, они выйдут побеждать. Этот старт, проводимый во дворце спорта «Москвич», станет последним испытанием перед чемпионатом России и когда, если не сейчас, им показать, что с ними должны считаться.

Игорь улыбнулся, наблюдая, как Рината сползла под одеяло и накрылась им с головой. Они по-прежнему цапались по любому поводу, Рината, как и раньше, смотрела на Богославскую волком, но впервые за почти десять месяцев их работы, он чувствовал, что не один. Рина была рядом, они были вместе.

— Ты правда так думаешь?

Рината легким движением стянула одеяло и повернула к нему голову. А затем ответила:

— Правда. Если не вспоминать о том, кто такая Богославская, как тренер она отличный специалист. — Она снова вернулась в его объятия, обвила за шею и, притянув к себе, поцеловала. — У нас с тобой все получится, — прошептала она и спрятала лицо на его груди. Игорь скользнул губами по её виску и погладил шелковистые волосы, рассыпавшиеся по постели. Одеяло задралось, и он увидел перебинтованную Ринину ногу. Вздохнул, понимая, что отчасти это он виноват в том, что к кубку Рина подошла не в самом лучшем состоянии. Неделю назад она притащила на лед новые коньки, которые он подарил ей на «день рождения». Она собиралась раскатать их и на соревнования выйти уже в чистеньких, новеньких ботинках. Однако все оказалось не так просто. Ботинки ей не подошли. Итогом стала стертая до крови мозоль на большом пальце. Тогда впервые тонкая грань между Ринатой и Аллой Львовной была стерта… Рината наотрез отказывалась снимать новые коньки, Богославская же — выпускать ее в них на лед.

«Или ты переобуваешься в старые ботинки, или будешь тренироваться в зале», — сказала Алла, отперев щеколду, открывающую борт. Слова эти были сказаны бескомпромиссным тоном и приправлены таким взглядом, что Рина не посмела возразить. Недовольно пыхтя, она вышла со льда и отправилась в раздевалку, уже довольно сильно прихрамывая. Вернулась спустя пять минут и так же молча прошла мимо Богославской в старых коньках.