Петроградская повесть - Жданов Николай Гаврилович - Страница 6
- Предыдущая
- 6/16
- Следующая
Сверху по лестнице спускается командир Малинин.
— Министры арестованы. Красногвардейцы повели их в Петропавловскую крепость, — говорит он. — Керенский, как выяснилось, бежал из города ещё утром.
— Попался бы он мне, собачий сын! — Матрос Панфилов внезапно поднимает над головой винтовку и замахивается прикладом на огромное зеркало в стене. — Студента убили…
Я отскочил, боясь, что посыплются осколки, но Малинин успел удержать моряка за рукав. Приклад только скользит по бронзовой раме зеркала.
— Не тронь! Это теперь наше, теперь мы хозяева, — сказал Малинин и стал бережно затирать царапину на раме рукавом тужурки.
7. ДЕВУШКА ИЗ СМОЛЬНОГО
Мне казалось, что Малинин не замечает нас с кашеваром, но он подошёл к Серафимову и спросил недовольным тоном:
— А вы чего тут не видели? Возвращайтесь в часть. Время ночное.
— Хотелось на царскую жизнь посмотреть, — виновато пробормотал Серафимов.
Он опять взял меня за руку и повёл вниз.
У подъезда уже стоял часовой с винтовкой. Когда мы вышли из дворца, как раз подкатил грузовик. Несколько штатских спустились по колесу на мостовую. Из кабины вышла девушка в коротком пальто с меховой опушкой и в высоких полусапожках на пуговицах. У неё было круглое, розовое от ветра лицо и раскосые глаза. Мне сразу показалось, что где-то я видел её раньше.
Девушка достала из кабины небольшой тёмный ящик, тяжёлый на вид, и поставила его на крыльцо.
— Где найти комиссара Военно-революционного комитета? — обратился к часовому один из прибывших. — Мы из Смольного, нам надо составить списки художественных ценностей дворца. — Он потрогал рукой ящик. — Это пишущая машинка, — сказал он.
— Комиссар там, у ворот, с юнкерами разбирается. — Часовой показал винтовкой, куда им идти.
Когда мы с кашеваром проходили мимо витой чугунной ограды дворцового сада, то тоже увидели арестованных юнкеров. Они толпились у стены. Их белые испуганные лица заметно выделялись в полутьме.
— Смерть им! — послышались крики.
С Серафимовым мы подошли ближе к воротам. На высоком цоколе стоял тот самый человек в кожаной куртке, что утром говорил речь в казарме у Митрия. В колеблющихся отсветах фонарных огней лицо его тоже казалось бледным и очень усталым. Он поднял руку.
— Революция победила! — в наступившей тишине отчётливо и резко прозвучал его голос — Эти люди сложили оружие к ногам восставшего народа. Сияющее знамя победы не может быть омрачено позором кровавого самосуда.
Он вдруг замолчал, достал из кармана платок и начал протирать очки.
— Неужто будем об этих желторотых пачкаться? — сказал стоявший рядом солдат.
В толпе засмеялись.
— Постращать бы надо, — посоветовал кто-то.
— Они и так напуганы, больше некуда!
— Отпустить, да и только!
И тут я заметил девушку, которая приехала на грузовике. Она пробралась к самой ограде и, прильнув лицом к чугунным витым прутьям, смотрела на арестованных.
— Серёжа!.. — послышался её дрогнувший голос. — Серёжа! Ярославцев!
Долговязый юнкер с чёрными усиками встрепенулся и стал мучительно всматриваться в толпу, не понимая, кто зовёт его.
— Сюда, сюда… — нетерпеливо звала девушка.
Наконец он заметил её и тоже стал протискиваться к решётке, расталкивая своих. Это был тот юнкер, который утром ускакал на лошади от красногвардейского отряда. Но только теперь он не выглядел так уверенно и так красиво. Он, наверное, очень боялся, что его убьют.
Вот они уже стоят рядом, — юнкер по одну сторону ограды, девушка по другую, держат друг друга за руки и о чём-то говорят. Теперь не слышно их слов. Но и без слов ясно, что она испугалась за него, и сочувствует ему, и улыбкой старается ободрить его.
— Пойдём, чего завевался! — Серафимов потянул меня за конец башлыка, и мы двинулись дальше.
Обратный путь показался мне много короче. На перекрёстках у костров грелись солдаты. Ночные улицы были молчаливы и безлюдны. Но город казался полным скрытого движения и тревожных, неясных гулов. Лишь порою он затихал, как бы прислушиваясь к далёким отзвукам ночного штурма.
Серафимов, подставляя лицо ветру, довольно щурился и говорил:
— Теперь пойдёт! Теперь, парень, такой ветер подует по земле — не удержишь. Любую силу сметёт, любую стену повалит! — Он весело подгонял лошадей, да они и сами бежали охотно, должно быть чувствуя, что возвращаются домой.
Въехав во двор казармы, кашевар оставил лошадей и повёл меня через пустой тёмный плац. В подъезде горела лампочка, только гораздо ярче, чем днём.
Нам открыла хозяйка.
— Долго же ты ходил, малый, — сказала она. — Я ждала, ждала, да так и задремала за машинкой. Кастрюля-то где?
— Завтра принесу, — ответил вместо меня Серафимов. — Сегодня вам не хватило.
— Что ж, будет и завтра день, — сказала хозяйка и опять сёла к столу, собираясь шить.
А Настенька и бабушка по-прежнему спали, не подозревая даже, что меня так долго не было дома, и совсем, уж конечно, не догадываясь о том, что происходит на свете.
8. ДЕКРЕТЫ
На другой день я встал поздно. Ни бабушки, ни хозяйки не было дома. У швейной машинки сидела на хозяйском месте Настенька и, высунув язык, вертела колесо. На столе стояла знакомая мне кастрюля.
— Эх, ты, — сказала Настенька, — всё спишь да спишь. А к нам солдат приходил, пшённой каши принёс.
Я ничего ей не ответил и пошёл умываться.
Бабушка и хозяйка вернулись не скоро. Они ходили в адресный стол, чтобы узнать, куда переехала тётя Юля, но там ещё не было никаких сведений. Стали ждать дядю Митрия, но в тот день он так и не появился.
Он приехал только на другое утро на грузовике со своими товарищами, красногвардейцами.
— Я по пути, на одну минуту, — сказал он.
Он привёз нам свой паёк: буханку хлеба, связку сушёной воблы и полкуска серого мыла. Грузовик с красногвардейцами ждал его под окном и глухо дрожал.
— Что же теперь делать? — спросила бабушка.
— Сейчас мне некогда, — сказал Митрий, — наш батальон охраняет штаб революции — Смольный. Подождите ещё немного, бабушка Василиса. Унывать не надо! Скоро будет мировая революция, тогда всё устроится самб собой.
— Хорошо бы, коли так, — сказала бабушка.
Митрий взял одну воблину, стукнул ею несколько раз по прикладу своей винтовки, оторвал голову и быстро очистил кожу.
— Теперь годится для еды, — сказал он. — Постигай эту науку, — и протянул воблину мне.
— Минута уже прошла, — сказала Настенька.
— Вот в том-то и дело, что прошла. — Митрий поднялся и хотел поймать Настеньку, но она вырвалась и спряталась за плиту. Она думала, наверное, что Митрий будет с ней играть, но ведь ему было некогда. К тому же в дверях появился запыхавшийся Серафимов.
— Декреты привёз? — спросил он у Митрия.
— А как же!
Они вместе пошли во двор. Митрий вскочил на колесо, достал из кузова две тяжёлые бумажные пачки и протянул Серафимову.
— Расклеить надо, — сказал он. — Клейстер у тебя найдётся?
— Сварю и клейстер, — с готовностью отозвался кашевар.
Грузовик с красногвардейцами взревел и тронулся. Митрий помахал нам на прощание рукой.
…Клейстер варили в ведёрке, которое принёс Серафимов. Кашевар сидел на табуретке у плиты и, достав из пачки большой лист, читал по складам:
— «Помещичья собственность на землю отменяется немедленно и без всякого выкупа».
Вверху поперёк листа было напечатано большими буквами: «Декрет о земле».
— А ну как царь назад вернётся, будет тогда вам за такие бумаги! — сказала бабушка.
Серафимов только усмехнулся в усы.
Помешав в ведёрке деревянной лопаткой, он снял его с огня и сказал:
— Собирайся. Поможешь мне расклеивать.
Мы вышли на улицу и принялись за работу.
- Предыдущая
- 6/16
- Следующая